Неточные совпадения
В первый раз тогда поняв ясно, что для всякого человека и для него впереди ничего не было, кроме
страдания, смерти и вечного забвения, он решил, что так нельзя
жить, что надо или объяснить свою жизнь так, чтобы она не представлялась злой насмешкой какого-то дьявола, или застрелиться.
В театрах, глядя на сцену сквозь стекла очков, он думал о необъяснимой глупости людей, которые находят удовольствие
в зрелище своих
страданий, своего ничтожества и неумения
жить без нелепых драм любви и ревности.
Мы видели еще сегодня здесь,
в этой зале, что непосредственная сила правды еще
живет в его молодом сердце, что еще чувства семейной привязанности не заглушены
в нем безверием и нравственным цинизмом, приобретенным больше по наследству, чем истинным
страданием мысли.
— Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю. Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму
страдание и
жить начну. Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети, может быть, чего стоило мне
страдание мое, и не осудят меня! Господь не
в силе, а
в правде.
Со времени своего последнего посещения Масленникова,
в особенности после своей поездки
в деревню, Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей среде,
в которой он
жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были
страдания, несомые миллионами людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа, что люди этой среды не видят, не могут видеть этих
страданий и потому жестокости и преступности своей жизни.
Она сбросила с себя платок, встала на ноги и подошла к нему, забыв
в эту секунду всю свою бурю. Она видела на другом лице такое же смертельное
страдание, какое
жило в ней самой.
Искать и находить это вечное и бесконечное во всем, что
живет и движется, во всяком росте и изменении, во всяком действии,
страдании, и иметь и знать и непосредственном чувстве саму жизнь лишь как такое бытие
в бесконечном и вечном — вот что есть религия…
Ведь так ясно, чтобы начать
жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только
страданием, только необычайным, непрерывным трудом.
Этот страшный вопрос повторялся
в течение дня беспрерывно. По-видимому, несчастная даже
в самые тяжелые минуты не забывала о дочери, и мысль, что единственное и страстно любимое детище обязывается
жить с срамной и пьяной матерью, удвоивала ее
страдания.
В трезвые промежутки она не раз настаивала, чтобы дочь, на время запоя, уходила к соседям, но последняя не соглашалась.
Я замечаю, как все больше начинаю привыкать к
страданиям больных, как
в отношениях с ними руководствуюсь не непосредственным чувством, а головным сознанием, что держаться следует так-то. Это привыкание дает мне возможность
жить и дышать, не быть постоянно под впечатлением мрачного и тяжелого; но такое привыкание врача
в то же время возмущает и пугает меня, — особенно тогда, когда я вижу его обращенным на самого себя.
Стал я свыкаться и вообще с той атмосферой постоянных
страданий,
в которой приходится
жить и действовать.
В переживании сильного страха человек обыкновенно забывает о всякой высоте и склонен
жить в низинах, лишь бы освободили его от ожидаемых опасностей, лишений и
страданий.
Павел, со своими душевными
страданиями, проезжая по Газетному переулку, наполненному магазинами, и даже по знаменитой Тверской, ничего почти этого не видел, и, только уже выехав на Малую Дмитровку, он с некоторым вниманием стал смотреть на дома, чтобы отыскать между ними дом княгини Весневой,
в котором
жил Еспер Иваныч; случай ему,
в этом отношении, скоро помог.
Старые системы, старые общества, всё, что составляло старый мир, уже разрушается, — и народы
живут теперь среди развалин
в ужасе и
страдании.
Для человека, живущего для души, разрушение тела есть только освобождение,
страдания же — необходимые условия этого освобождения. Но каково же положение человека, полагающего свою жизнь
в теле, когда он видит, что то одно, чем он
живет, — его тело, разрушается, да еще и с
страданиями?!
Объяснение этого странного противоречия только одно: люди все
в глубине души знают, что жизнь их не
в теле, а
в духе, и что всякие
страдания всегда нужны, необходимы для блага духовной жизни. Когда люди, не видя смысла
в человеческой жизни, возмущаются против
страданий, но все-таки продолжают
жить, то происходит это только оттого, что они умом утверждают телесность жизни,
в глубине же души знают, что она духовна и что никакие
страдания не могут лишить человека его истинного блага.
Разница между людьми, не понимающими своего назначения и не хотящими его исполнять, и понимающими его и желающими
жить сообразно ему,
в том, что жизнь не понимающих этого есть неперестающее
страдание, жизнь же понимающих и исполняющих назначение — неперестающее, увеличивающееся благо.
В начале жизни человек не знает этого и думает, что жизнь его
в его теле. Но чем больше он
живет, тем больше он узнает, что настоящая его жизнь —
в духе, а не
в теле. Вся жизнь человека
в том, чтобы всё больше и больше узнавать это. Знание же дается нам легче и вернее всего
страданиями тела. Так что именно
страдания тела делают жизнь нашу такою, какою она должна быть: духовною.
Она с живым участием расспрашивала его про студентскую историю, про причины и весь ход ее; сама,
в свою очередь, рассказывала про Варшаву, про Польшу, про
страдания своей отчизны и даже про свои семейные обстоятельства, из которых Хвалынцев узнал, что муж ее, по одному дикому произволу русских властей, выслан под присмотр полиции, на житье
в Славнобубенск, что она нарочно приехала
в Петербург хлопотать за него, за облегчение его печальной участи, и
живет уже здесь несколько месяцев.
В ее лице тронулись какие-то оставшиеся непроизнесенными слова, и она вышла. Некоторое время я стоял, бесчувственный к окружающему, затем увидел, что стою так же неподвижно, не имея ни сил, ни желания снова начать
жить, — у себя
в номере. Я не помнил, как поднялся сюда. Постояв, я лег, стараясь победить
страдание какой-нибудь отвлекающей мыслью, но мог только до бесконечности представлять исчезнувшее лицо Биче.
— Такова воля провидения, которое невидимо утучняет меня, дабы хотя отчасти вознаградить за претерпеваемые
страдания. Ибо, спрашиваю я вас по совести, какое может быть
страдание горше этого:
жить в постоянном соприкосновении с гласною кассою ссуд и
в то же время получать не более двадцати пяти рублей
в месяц, уплачивая из них же около двадцати на свое иждивение?
Живут все эти люди и те, которые кормятся около них, их жены, учителя, дети, повара, актеры, жокеи и т. п.,
живут той кровью, которая тем или другим способом, теми или другими пиявками высасывается из рабочего народа,
живут так, поглощая каждый ежедневно для своих удовольствий сотни и тысячи рабочих дней замученных рабочих, принужденных к работе угрозами убийств, видят лишения и
страдания этих рабочих, их детей, стариков, жен, больных, знают про те казни, которым подвергаются нарушители этого установленного грабежа, и не только не уменьшают свою роскошь, не скрывают ее, но нагло выставляют перед этими угнетенными, большею частью ненавидящими их рабочими, как бы нарочно дразня их, свои парки, дворцы, театры, охоты, скачки и вместе с тем, не переставая, уверяют себя и друг друга, что они все очень озабочены благом того народа, который они, не переставая, топчут ногами, и по воскресеньям
в богатых одеждах, на богатых экипажах едут
в нарочно для издевательства над христианством устроенные дома и там слушают, как нарочно для этой лжи обученные люди на все лады,
в ризах или без риз,
в белых галстуках, проповедуют друг другу любовь к людям, которую они все отрицают всею своею жизнью.
Не может этого быть: не может быть того, чтобы мы, люди нашего времени, с нашим вошедшим уже
в нашу плоть и кровь христианским сознанием достоинства человека, равенства людей, с нашей потребностью мирного общения и единения народов, действительно
жили бы так, чтобы всякая наша радость, всякое удобство оплачивалось бы
страданиями, жизнями наших братий и чтобы мы при этом еще всякую минуту были бы на волоске от того, чтобы, как дикие звери, броситься друг на друга, народ на народ, безжалостно истребляя труды и жизни людей только потому, что какой-нибудь заблудший дипломат или правитель скажет или напишет какую-нибудь глупость другому такому же, как он, заблудшему дипломату или правителю.
Он не может быть принужден к этому потому, что составляющие могущественное орудие против людей общественного жизнепонимания, лишения и
страдания, производимые насилием, не имеют для него никакой принудительной силы. Лишения и
страдания, отнимающие у людей общественного жизнепонимания то благо, для которого они
живут, не только не могут нарушить блага христианина, состоящего
в сознании исполнения воли бога, но только могут усилить его, когда они постигают его за исполнение этой воли.
Человек с чуткой совестью не может не страдать, если он
живет этой жизнью. Одно средство для него избавиться от этого
страдания —
в том, чтобы заглушить свою совесть, но если и удается таким людям заглушить совесть, они не могут заглушить страх.
Еще
в большем противоречии и
страдании живет человек так называемого образованного класса. Всякий такой человек если верит во что-нибудь, то верит если и не
в братство людей, то
в гуманность, если не
в гуманность, то
в справедливость, если не
в справедливость, то
в науку, и вместе с тем знает, что вся его жизнь построена на условиях, прямо противоположных всему этому, всем положением и христианства, и гуманности, и справедливости, и науки.
Лелька вся
жила теперь
в процессе новой для нее работы на заводе,
в восторге обучения всем деталям работы,
в подготовке к занятиям
в кружке текущей политики, который она вела
в заводском клубе. Далекими становились личные ее
страдания от воспоминания о разрыве с Володькой. Только иногда вдруг остро взмахнет из глубины души воспоминание, обжигающими кругами зачертит по душе — и опять упадет
в глубину.
Ведь вся история человечества создана на подобных жертвах, ведь под каждым благодеянием цивилизации таятся тысячи и миллионы безвременно погибших
в непосильной борьбе существований, ведь каждый вершок земли, на котором мы
живем, напоен кровью аборигенов, и каждый глоток воздуха, каждая наша радость отравлены мириадами безвестных
страданий, о которых позабыла история, которым мы не приберем названия и которые каждый новый день хоронит мать-земля
в своих недрах…
Страдания лишили ее чувств на несколько минут, и она как будто забылась; очнувшись, она встала и видит, что перед образом теплится свеча, которая была потушена ею накануне; страдалица вскрикнула от изумления и невольного страха, но скоро, признав
в этом явлении чудо всемогущества божьего, она ободрилась, почувствовала неизвестные ей до тех пор спокойствие и силу и твердо решилась страдать, терпеть и
жить.
На свете не должно быть ничего страшного, нужно возносить свой дух выше
страданий и нужно
жить,
жить и радоваться жизни. Радоваться жизни, не думать о смерти, как будто она еще очень далека, и
в то же время
жить жадно, глубоко и ярко, как будто смерть должна наступить завтра.
В недавно найденной оде Вакхилида Аполлон говорит...
Так посреди мира мучений спокойно
живет в своей отдельности человек, доверчиво опираясь на principium individuationis, на восприятие жизни
в формах времени и пространства: безграничный мир, всюду исполненный
страдания,
в бесконечном прошедшем,
в бесконечном будущем, ему чужд, даже кажется ему фантазией; действительно для него только одно — узкое настоящее, ближайшие цели, замкнутые горизонты.
Черною тучею висит над человеком «сумрачная, тяжкодарная судьба»; жизнь темна и полна
страданий, счастье непрочно и обманчиво. Как
жить? Можно на миг забыться
в страдании, опьяниться им, как вином. Но
в ком есть хоть капля жизненного инстинкта, тот никогда не сможет примириться с такою жизнью. А
жить надо —
жить под властью божества, непрерывно сыплющего на человека одни только
страдания и ужасы. Кто же виноват
в этих
страданиях и ужасах, как не божество?
Всегда
в жизни будут и ужасы, и
страдания, никогда жизнь не скажет человеку: «Вот,
страдание устранено из мира, — теперь
живи!»
Жив только тот, кто силою своей жизненности стоит выше ужасов и
страданий, для кого «на свете нет ничего страшного», для кого мир прекрасен, несмотря на его ужасы,
страдания и противоречия.
Ирина(кладет голову на грудь Ольги). Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти
страдания, никаких не будет тайн, а пока надо
жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить
в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…
Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но
страдания наши перейдут
в радость для тех, кто будет
жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто
живет теперь.
Ого! я невредим.
Каким
страданиям земным
На жертву грудь моя ни предавалась,
А я всё
жив… я счастия желал,
И
в виде ангела мне бог его послал;
Мое преступное дыханье
В нем осквернило божество,
И вот оно, прекрасное созданье.
Смотрите — холодно, мертво.
Раз
в жизни человека мне чужого,
Рискуя честию, от гибели я спас,
А он — смеясь, шутя, не говоря ни слова,
Он отнял у меня всё, всё — и через час.
— Вы презрели моими
страданиями, и для чего ж мне после
жить!.. Но я хотел еще раз вас увидеть, еще раз упиться этим блаженством, и потом… да судит бог!.. Не моя вина! Зачем перенес он вас
в Петербург? зачем испытывать было надо мною обольщения вашего небесного взгляда?.. Я человек; а надобно быть камнем, чтобы провести свое сердце сквозь такие испытания…
Сусанна. Мы обязаны делать добрые дела,
жить только для себя — нехорошо; надо помогать и ближнему. Ведь это человек кроткий, нежный, с младенческой душой. Кабы ты послушал, как он рассказывает о своих
страданиях! Я плакала, плакала. Он хорош, умен, образован и
в таком несчастном, жалком положении. Ах, как я плакала! Ну, наконец, я не утерпела и приехала.
Теперь она думала о том, что эти
страдания глупо терпеть и что нужно вырваться из них; она думала и о том, что ее жизнь скучна и сера, а Елизавета Алексеевна
живет в какой-то другой жизни, яркой и светлой.
Я воображал себе это, и тут же мне приходили на память люди, все знакомые люди, которых медленно сживали со света их близкие и родные, припомнились замученные собаки, сходившие с ума, живые воробьи, ощипанные мальчишками догола и брошенные
в воду, — и длинный, длинный ряд глухих медлительных
страданий, которые я наблюдал
в этом городе непрерывно с самого детства; и мне было непонятно, чем
живут эти шестьдесят тысяч жителей, для чего они читают Евангелие, для чего молятся, для чего читают книги и журналы.
— Как и мне тоже, — с горечью заметила Марья Петровна, — я изнемогаю под тяжестью отцовского проклятия. Но я не жалуюсь, я не хочу жаловаться. Как бы печально все это ни кончилось для меня, я передала свою судьбу всецело
в руки Божьи… Смерть, которая была бы моим избавлением от всех
страданий, меня страшит и пугает не потому, что мне плохо
жить, а потому, что я не одна, потому что я должна
жить… для него!
На втором курсе он выкупил из публичного дома проститутку и возвысил ее до себя, то есть взял
в содержанки, а она
пожила с ним полгода и убежала назад к хозяйке, и это бегство причинило ему немало душевных
страданий.
Истина не нужна была ему, и он не искал ее, его совесть, околдованная пороком и ложью, спала или молчала; он, как чужой или нанятый с другой планеты, но участвовал
в общей жизни людей, был равнодушен к их
страданиям, идеям, религиям, знаниям, исканиям, борьбе, он не сказал людям ни одного доброго слова, не написал ни одной полезной, непошлой строчки, не сделал людям ни на один грош, а только ел их хлеб, пил их вино, увозил их жен,
жил их мыслями и, чтобы оправдать свою презренную, паразитную жизнь перед ними и самим собой, всегда старался придавать себе такой вид, как будто он выше и лучше их.
Время дорого. Пора энергически взяться за дело, иначе русский народ погибнет. Сострадательное сердце наше не может оставаться покойным при виде его
страданий. Не обладание короной побуждает нас к действию, но кровь, текущая
в наших
жилах. Наша жизнь, полная несчастий и
страданий, да послужит тому доказательством. Впоследствии, делами правления мы еще более докажем это. Ваш беспристрастный взгляд на вещи, граф, достойно оценит сии слова наши.
Объяснение этого странного противоречия только одно: люди все
в глубине души знают, что всякие
страдания всегда нужны, необходимы для блага их жизни, и только потому продолжают
жить, предвидя их или подвергаясь им. Возмущаются же они против
страданий потому, что при ложном взгляде на жизнь, требующем блага только для своей личности, нарушение этого блага, не ведущее к очевидному благу, должно представляться чем-то непонятным и потому возмутительным.
— Она пополнела с тех пор, как перестала рожать, и болезнь эта —
страдание вечное о детях — стала проходить; не то что проходить, но она как будто очнулась от пьянства, опомнилась и увидала, что есть целый мир Божий с его радостями, про который она забыла, но
в котором она
жить не умела, мир Божий, которого она совсем не понимала.
Как бесподобна Комиссаржевская на сцене! Полная иллюзия милого пятнадцатилетнего подростка! Так хороша, естественна ее игра! Да и полно — игра ли это? Знаменитая артистка
живет, горит, пылает на сцене, передавая с мастерством настоящие
страдания, настоящую жизнь. И этот голос, который никогда не забудется теми, кто его слышал хоть раз
в своей жизни. И эта несравненная мимика очаровательного детского личика, эти глаза, лучистые и глубокие, как океан безбрежный!..
В своей исключительно
в мирском смысле счастливой жизни я наберу
страданий, понесенных мною во имя учения мира, столько, что их достало бы на хорошего мученика во имя Христа. Все самые тяжелые минуты моей жизни, начиная от студенческого пьянства и разврата до дуэлей, войны и до того нездоровья и тех неестественных и мучительных условий жизни,
в которых я
живу теперь, — всё это есть мученичество во имя учения мира.
Владимир. Есть люди, более достойные сожаленья, чем этот мужик. Несчастия внешние проходят, но тот, кто носит всю причину своих
страданий глубоко
в сердце,
в ком
живет червь, пожирающий малейшие искры удовольствия… тот, кто желает и не надеется… тот, кто
в тягость всем, даже любящим его… тот! но для чего говорить об таких людях? им не могут сострадать: их никто, никто не понимает.
Бог его знает, заговорил ли
в нем книжный разум, или сказалась неодолимая привычка к объективности, которая так часто мешает людям
жить, но только восторги и
страдание Веры казались ему приторными, несерьезными, и
в то же время чувство возмущалось
в нем и шептало, что всё, что он видит и слышит теперь, с точки зрения природы и личного счастья, серьезнее всяких статистик, книг, истин…